Дневник — это текст не «вертикальный» и не «горизонтальный». он «точечный». Дневник сам по себе не есть обращение к Богу, царю. секретарю парторганизации, — или к своему ребенку, ученику, подчиненному. Это текст даже не фиксация беседы с избранным Другим (с которым соединяет меня любовь или дружба), это текст к самому себе, что парадоксально и требует философского удивления. В нем есть момент проповеди, но это проповедь самому себе, в нем есть момент исповеди, но это исповедь перед самим собой. Наконец, это беседа с самим собой.
Но в этой «точке» беседы самого с собой заключена актуальная бесконечность микрокосма, это некоторый итог и, в известном смысле, предел бытийствования текста (и человека) вообще.
Общение с трансцендентным опосредствуется и доходит «до точки» дневника (в «инсайте» дневникового текста происходит чудо понимания: вдруг я понимаю, что со мной в жизни происходит), чтобы потом на основе кристаллизованного в нем акта рефлексии развернуться по кругам социализации (исповедь, проповедь и т.д.), завершившись в формировании развитой коммуникации между имманентным и трансцендентным.
Дневник есть изготовленное самим индивидом «зеркало души», отправляющее ее в сторону духа. Здесь случается самосознание, здесь возникает микрокосм.
Дневник — это технология генезиса микрокосма
Дневник — это текст, стянутый в точку актуальной бесконечности в плане соотношения целей и средств. Никакой другой текст не существует самоцельно. Что касается дневника как такового, то он в себе самом имеет смысл; это вещь, которая делается для самой себя. Человек сначала выплескивает в чистую тетрадь «дневниковые слова», а потом думает, зачем он это сделал.
Интимный дневник как духовная авантюра
Интимный дневник это не только аполлоническая технология упорядочения. Это всегда риск. Взявшийся за дневник человек противостоит обществу. Он рискует, он раскрывается, общество может нанести ему удар в самую болезненную точку его бытия. Как и случилось с Тульчинским3. Он рискнул, и сейчас (будем надеяться, только в первом раун-
де) часть философского сообщества обозначила по отношению к нему фигуру остракизма.
Дневниковое письмо это вообще существенный момент в генезисе нарратива. Нарратив вообще, как известно, содержит личностно более значимую информацию, чем другие типы дискурса и обладает большими возможностями для выражения эмоционального состояния4. Оказавшись отсоединенным, дистанцированным от социума, от вертикальных и горизонтальных диалогов, я в дневниковом нарративе устремляюсь вглубь, обретаю фундаментальную сознательную решимость, обращенную к сути бытия.
Дневниковый текст возникает «не от хорошей жизни». Он есть реакция на обособление, на разрыв (всегда болезненный!) социальных связей: слышимая мною проповедь мне отвратительна своим лицемерием, молиться и каяться я «не могу», — нет друга и любимой, с которыми можно было бы «просто поболтать». (Или они есть, но «не поймут».) Вот тогда я открываю чистую тетрадь и начинаю дневник.
Дневник создан «центростремительными» силами, стягивающими общение в точку моего «Я». Плоскости социальных коммуникаций противопоставляется предельно концентрированная точка дневника. Подобно этому в результате сверхсжатия космической материи возникает новая звезда. Но внутри дневника постоянно присутствуют и «центробежные» силы. Мое «Я», обнаружив себя в этой точке, все время тяготеет к выходу из нее, — тяготеет к общению5.
В итоге получается некоторый вибрирующий, то расширяющийся, то сужающийся «меловой круг», ограниченная область, в которой возникшая субъективность стремится оградить себя от опасных стихий социума, черпая в то же время из них энергию. Внутри этого «мелового круга» непременно присутствуют язык и, следовательно, — идеология, но они ослаблены субъективной рефлексией и не могут уже быть столь агрессивными. Душа парадоксальным образом находит себя в инобытии своих, вообще говоря, враждебных ее самости, репрессивных стихий, таких, как язык и идеология.
Другого пути, кроме выхода из себя, удуши, впрочем, и нет«Душа жаждет себя, но она жаждет обрести себя в чем-то ином, а не в себе, в своем индивидуальном проявлении, она поэтому перед Богом отказывается от себя, чтобы найти в нем самое себя и насладиться этим»6.
Но когда Gott ist tot, когда мы принуждены жить в условиях конца социальности7, остается только дневник.
«Самообшение» возможно только в том случае, если я не тождествен с самим собой во времени, в подсознании. Необходимо «открыть» самого себя, растождествиться с собой — это условие восхождения к Абсолюту. Другой-из-меня возникает ближайшим образом как даймон Сократа, который говорит в моем дневнике, императивно обращаясь ко мне во втором лице. (Скажем, «не позволяй душе лениться…»)8 .
Забывание (забытое бытие) есть необходимость в рас-тождествлении себя с самим собой. И только после этого возможно общение с самим собой. В частности, Я-эмоциональное не тождественно моему Я-рациональному. Дневниковое письмо, схватывая эмоциональное начало в логике текста, вставляя эмоцию в рамку рацио, предстает как логический катарсис, как рациональное очищение своих страстей.
Дневник — это тип приватного текста, где приватность доведена до такого предела, в котором сама идея приватности теряет смысл. Дневник, соединяя подлинность молчащего бытия с духовной активностью, поэтому всегда в той или иной мере тайнопись, даже если автор инее ставит перед собой задачи сокрытия. Впрочем, чаше всего, автор дневника инстинктивно озабочен сохранением тайны. Формой существования дневникового текста может быть или иностранный язык, или — самим собой изобретенный шифр, как у Леонардо, или намеки и иносказания, понятные только самому автору. Точка дневника оказывается исчезающей под покровом тайны.
Дневник легче написать, чем понять, who ты, собственно, в нем написал. Трагическим результатом этого является гора исписанной бумаги, которую не способен прочесть ни сам автор, ни — после его смерти, — ближние и дальние. Между тем, дневник рассчитан на многократное перечитывание самим собой. Иначе — все трагическим образом выгружается в макулатуру, хотя в принципе из каждого дневника может быть извлечен драгоценный, оригинальный, обогащающий общечеловеческую духовность смысл.
Общество не любит дневники и тех, кто его ведет. Отсюда эта сквозная метафора мастурбации.
Интимный дневник существует в ауре стыда. Отношение сообщества к нему всегда насторожено. Особенно враждебно отношение к дневнику в тоталитарном обществе. Вспомним, например, описание дневника у Дж. Оруэлла в «1984», характерна также дневниковая форма повествования в «Мы» Замятина. В «1984» акцентируется даже магическая роль самой чистой тетради как потенциального дневника.
Некоторые талантливые публицисты в советское время пытались реконструировать на основе громадного корпуса интеллектуальной продукции В.И. Ленина его автобиографию, но по существу тщетно. Ленин, по-видимому, относился к тем людям, для которых дневниковое письмо было совершенно не свойственно. И сам тип общества, который создавал «вождь мирового пролетариата», не располагал к субъективности дневникового дискурса. Дневник в этом мире может представать только как донос на самого себя9. Неважно, сам ли Ленин не вел дневников, или «компетентные органы», создавая образ харизматического лидера, уничтожили его дневниковые записи. Ленин, который днем и ночью должен думать о рабочем классе и о народе, просто не может заниматься дневниковым «самокопанием».
Но есть и другие образцы: перечисляя собственные личные вещи Махатмы Ганди указывали только набедренную повязку, сандалии, плевательницу и … дневник. Само это перечисление, где отсутствуют книги, — перечисление, ставящее дневник рядом с плевательницей, также может вызвать смех и открывает новые возможности амбивалентного отношения к дневнику. Ясно, однако, что духовный лидер, создающий образцы текстов и образец жизни10, фундаментально отличается от тоталитарного лидера.
Окутанный аурой стыда, дневник в качестве предельно приватного текста ценностно напряжен, — отношение к нему двойственно. Он, с одной стороны, рационализуется как необходимая данность нашего быта, как определенный психотерапевтический прием, условие психологического здоровья, но, с другой стороны, в отношении к дневнику есть всегда некоторый оттенок пренебрежения. Мол, есть люди, которые не способны к устному счету и вычисляют «на бумажке» (если нет калькулятора). Вот и дневник, не выражает ли он «слабость мысли», неспособность решить свои проблемы «в уме»? Потому у людей со слабой логикой и слабой памятью и возникает потребность записывать всякие мелочи своей жизни.
Дневник, осмысленный таким образом, вызывает смех, или, по крайней мере, пренебрежительную, жалеющую, снисходительную улыбку того, кто вольно или невольно ставит себя в позицию «верхов». Акцентируется действительно присутствующий в дневнике момент нарциссизма и аутизма :. Мол, дневник это дело для гимназисток, только что овладевших элементами письма, — для неопытных девушек, которые не обладают еше достаточной культурой чувств, не могут справиться с потоком гормонов, внезапно хлынувших в кровь, — для тех, кто бросается к дневнику, чтобы как-то эмоционально выжить, не впадая в постыдную. видимую другими истерику. Словом, дневник терпим как некоторое дидактическое упражнение, относящееся к «юности мятежной», но это не занятие для зрелых, ответственных за семью и нравственность детей женщин и, тем более, для серьезных, активных, деловых мужчин. В связи с дневником, как и со связанным с ним феноменом одиночества. всплывают метафоры мастурбации12. «Горе несчастному, который наслаждается жизнью, копаясь в глубинах своего существа»13, — вместо того, чтобы заниматься государственными, общественными делами.
Однако скриптизация жизни, пусть в самых мелких ее проявлениях, открывает путь к «божественному глаголу», к всеобщим формам логики и к ресурсам долговременной памяти, внятной не только одному поколению. В пространстве тишины и молчания, создаваемого с помошью дневникового текста, и рождается свобода, так же, как сама возможность единства мировой истории и индивидуальной
судьбы. Автор дневника сам создает себе Другого. Культура любви к себе создает возможность высокой, осмысленной и развитой любви к Другому. Автор дневника раздваивает себя как себя и Другого. Но этот Другой-из-Себя только и может впитать прочитанное, только он может впитать реальных Других, в то время как чистое нераздвоенное «Я» за пределами животных влечений обречено на тотальную глухоту.
Заключение
Культура дневника приобретает особое значение для нашего Отечества, переживающего мучительный кризис. Дело ведь не в нашей «бедности», не в нашей «лени», не в том, что нам «не везет с начальством». Дело в том, что наш народ не умеет быть свободным. Свободу нельзя «даровать» свыше. Свободу нельзя «завоевать» снизу. Такой дар не может быть принят, а всякое завоевание чревато новым рабством как завоеванного, так и завоевателя. Поскольку свобода может быть, в сущности, только тайной (в смысле своей сверхприватности, — своей фундаментальной субъективности), постольку дневник — техника «тайной свободы». Свободу можно только сотворить в тайном рефлексивном творчестве своей души. Короче говоря, дневник — исходная индивидуальная техника свободы, — генератор свободы; ведение дневника сам генезис свободы, — универсальный способ подготовки к свободе 4. Он таким образом позволяет прорваться к подлинному бытию. В «ведении дневника», в «процессе/эксцессе дневника» происходит самосознание как деятельность, — происходит самосознание письмом.
Article Categories:
Психология
